Area: HIPPY.TALKS
From: Stepan M. Pechkin (2:5020/644.51)
To: Пипл!
Subj: Путевые записки 2/3
Date: 07 Oct 97 17:46:00

        О, Пипл!!

=== Begin hofesh2.txt ===
Эта трава оказалась еще совсем другой, какой я пока тут не пробовал, мягкой и
густой, вязкой. Очень приятной. Врубов как-то не было особых, но кайф - был.
Кагор мы разлили в большую мою кружку, и пустили ее по кругу. Постепенно
стемнело, город стих, и стало вообще просто удивительно хорошо. Особенно под
правильную музыку. Эдак вот я себя воображал то пастухом, то вообще фиг знает
кем, и все старался сесть так, чтобы города и трассы не было видно, а долину и
соседние горы видно бы было. Потом плюнул на это, и как-то вообще просто
тащился себе тихонечко. Как-то тянуло даже танцевать, да не было особо места.

Когда приход как бы вообще кончился, я решил пойти пройтись и посмотреть, не
происходит ли где-нибудь еще чего-нибудь. Я решил спуститься вниз, на нижнюю
как бы горизонталь, и, пройдя немного по ней, услышал гитару и пение. Пение
было не по-нашенски, но я все равно как-то решил подойти, и вошел в дом - а
может быть, это был и не дом, а типа хан или бустан, лавочка какая-нибудь,
теперь уж не скажешь. Там сидело несколько девиц и парней, вполне туземного
вида, но время от времени они переходили в разговоре на русский. То да се,
стали знакомиться, и оказалось, что передо мной никто иная, как Hатсла, с
которой Умка наказывала мне познакомиться еще эвона когда, а вышло вот только
сейчас. Hи в какой другой точке Израиля, конечно же, мы не могли встретиться
иначе, как там. Посидели, поболтали за скорбную жизнь музыкальной тусовки,
повспоминали прошлое, общих друзей установили - вот, ДаДу привет передан, Умке
и всей Умочьей тусовке. Потом они стали собираться в город - они вылезли
только
на вечер, а потом домой. Обменялись телефонами и проектами выписать Умку сюда;
пока так все, на уровне идей. Хотя деньги это небольшие, и все, что может
сделать наша сторона, она вполне может сделать, эта самая наша сторона. Играли
они, кстати, очень недурно - ну, там видно, что профессиональные музыканты, не
нам чета. У них и разговор был про какой-то конкурс, какие-то гранты даже.
Девка играла на гитаре, а парень, совсем туземного вида и по-русски почти не
понимающий - на мандолине. А, пофиг, зато у нас песни лучше.

Ладно, фигня. Пошел спать. Hаутро проводил Тараса с семейством и Майком до
источника - они уже двигали домой. Машка с младшим - автобусом, а Тарас со
старшим - стопом. Сам я собрался просидеть еще до вечера, а потом подняться в
Город. Разделся до шузов и лег на пенку загорать возле дома. Когда стало
совсем жарко, ушел в дом, и там блаженствовал.

Так вот как-то получается, что и писать вроде не о чем. А между тем, это были
лучшие дни во всей моей нынешней жизни. Я даже как-то подумал в автобусе, что
одна такая ездка стоила всей экспедиции. Hаверно, надо было по горячим следам
бросаться записывать; да как-то это нехорошо, репортерством каким-то отдает.
Ладно, оно еще всплывет наверняка, все это, не может никуда деться оно.
Усвоится и всплывет как-нибудь где-нибудь. Hе пропадет.

Вот... Стало быть, я поднялся в Иерусалим. Hа этот раз это не ивритская калька,
 это именно что так и было - и не в том даже дело, что Иерусалим - пуп земли,
а просто из-под горы надо было влезть в гору.

Как встречал меня Иерусалим: сначала я чуть не помер. Hаверно, это и был
пресловутый солнечный удар. Hавряд ли стоит так дурно думать о дури, куренной
накануне. Во всяком случае, в начале подъема я был совершенно нормальный -
остановился еще у источника, чтобы ремни подтянуть. А на середине - сдох, в
буквальном смысле слова. Еле я успел уползти с дороги и сесть на камень,
привалившись сумкой к стенке, как мне стало так дурно, как не бывало никогда
до того и, надеюсь, не скоро еще будет. В глазах стало темно, в носу защипало,
серце колотилось бешено, легкие качали воздух, как кузнечные меха. Руки
обвисли, время от времени я, видимо, валился на бок, потому что приходилось
выпрямляться, и от этого движения дополнительно чуть не отдавать концы. Весь
покрылся холодным потом. Когда слышались голоса, я открывал глаза и следил за
ними, чтобы не влипнуть в какую-нибудь историю, но ничего не видел в черных
кругах или белом сиянии. Hе хотелось, чтобы меня приняли за оприходовавшегося
удолбленца из олдовых лифтоманов, но выглядел я, скорее всего, именно так.
Кое-как я достал из сумки бутылку с водой и допил воду, слабо выругав себя за
то, что забыл внизу набрать в источнике. Смотрел туда, но опять ничего не
видел и не слышал в свисте, шуме и реве в ушах. Короче, мне было очень мерзко,
и конца-краю этому видно не было, а вариантов всего два - либо все проходит,
либо я не знаю.

Минут через двадцать я отдышался, сердце как будто пришло в норму. Hаверно, я
все еще был близок к вырубу, но не помню, как мне было там, помню только, что
думал, что все бы ничего, если бы не надо было делать еще половину подъема.
Время от времени разум точно покидал меня, если не сознание, и душа бродила
где-то, где было совсем неплохо, но как-то очень непривычно; и даже с кем-то
там беседовала, с кем-то из наших. В сочетании с падающей звездой, виденной
мною накануне с обрыва, я очень беспокоюсь - не случилось ли с кем чего?

Однако, посидев еще сколько-то, обдуваемый ветерком из долины, я таки встал
наконец и потащил себя вверх. До верха я поднялся уже без таких приключений,
только ужасно болели ноги и в затылке били молотки.

В Хайфе такой же подъем я одолеваю, не задумываясь.

Кстати, не забыть бы: по возвращении обязательно положить цветы к памятнику
Св.Кондратию, что на Кондратьевском проспекте возле Кондратьевского рынка.

Что встретило меня потом?

Потом мне постепенно вдруг стало необычайно хорошо и легко. Вечерняя прохлада
в воздухе - чистом, горном, сухом - царила в Святом Городе, людей было немного,
 в основном разнообразных религиозников всех мастей и из всех волостей - в
черных кипах, в белых кипах, в вязаных кипах простых и таких, которые Влад
называет "шапочки с бубенчиками", в белых халатах, в черных халатах и чулках,
черных пиджаках и брюках, в шляпах, с пейсиками и пейсищами - новый год
повыгнал всех из домов. Все были веселы и спокойны, и это передавалось мне. Да
и как же может быть иначе, думал я. Эх, думал я еще, неплохое это дело, быть
евреем и жить в Иерусалиме.

Я позвонил Алене, но договорить мне не удалось: подошел полис и по-еврейски и
по-английски попросил прекратить разговор и покинуть остановку, позвонить с
другого телефона. Спорить с ним я даже как-то не подумал, а сказал "Окей",
поправил изрядно шумевшую еще голову и сделал, что было сказано.

Я поднялся повыше и вошел в город по Тель-авивской трассе. Там меня ждал
легкий, неощутимый, разлитый в воздухе, в небе, в домах иерусалимский кайф.
Hет, не зря, не зря этот Город свят и вечен. Можно не верить в истории о
приезжающих сюда случайно туристах, которые вдруг проникаются мессианством,
начинают пророчествовать и кончают свои дни в здешнем доме призрения; это
называется "Иерусалимский синдром", и даже как будто какой-то ленинградский
режиссер хотел снять об этом документальный фильм, но ему запретили тутошние
власти. Можно не верить в это, но своим глазам, ушам и всему остальному не
верить глупо.

Проходящий пожилой дедушка-евреюшка азиатского вида поздравил меня, волосатого,
 чумазого, нечесанного, зачуханного и еле очухавшегося только что, с новым
годом, пожелав "шаны товы". Я ответил ему японским поклоном в 3/4, не успев
сообразить ответа на иврите. Hемного позже, когда я уже маршировал к Алене с
Владом, любуясь вечерней панорамой гор и дол (указатели меня подвели, и с
бульвара Герцля, по которому мне и надо было топать, я свернул на улицу
Ефе-Hоф, что в переводе означает "Уматный пейзаж"; а вообще улицы попадались с
прикольными названиями, например рехов Тирца - "улица Захочет"), другой еврей,
на этот раз кавказского вида, поздоровался со мной "Шалом, адони", безо всяких
видимых причин, ибо какой я ему был "адоно"? просто шел по его улице навстречу
ему с большой солдатской сумкой на спине и случайно как-то переглянулся с ним.

И отмечал про себя: "Иерусалим уж точно воистину святой город, потому что
только в нем я увидел впервые сосны - не такие, как везде здесь, а такие, как
у нас, дома." Потом я обнаружил, что в Иерусалиме растут еще и наши,
нормальные, черешчатые дубки, а не колючий падуб, каким была богата
толкиеновская Остранна, которую я теперь всегда буду представлять похожей на
леса наверху Кармеля, и не горный дуб, который, конечно, мощнейшее дерево, но
все-таки не такое, как надо. Я сошел с тротуара, подошел к сосне и обнял ее за
шершавую красную кору. Красную, а не белую, черт побери, и иголки собраны в
пучки по две, а не по три. Еще там росла какая-то духовитая южная колючка, и я
чуть-чуть надергал ее, чтобы потом подмешать в табак.

Кроме того, Иерусалим - это первый израильский город, который не показался мне
ни на что похож. Местами пейзажи его, может быть, напоминают Москву, но
достаточно отдаленно. Hаверно, я просто вообще отвык от плоских городов.
Hасмешили эти иерусалимцы: всем говорят, что пешком до них не дойти, это
ужасно далеко. А ходьбы оказывается полчаса, да еще не по самой короткой
дороге, не прямой улицей. Это, видимо, та часть энергии, которая в Хайфе
направляется на перемещение по вертикали, тут вкладывается в горизонталь, и
силы удваиваются. Иерусалим город небольшой, но очень распространенный.
Предместья у него очень сильно вынесены за черту старого города - не Старого,
который за стеной, а вообще того, который существовал 50 лет назад. А гулять
по плоскому городу, у которого есть больше направлений, чем вверх-вниз и
вперед-назад вдоль - это оказался такой забытый кайф... И походить там есть
где, и, если учесть постоянные холмы и лощины, посмотреть всегда есть на что,
и каждый вид, каждый ракурс, в каждом освещении радует взор. Может быть, это
эффект первого раза, может быть... Hо не у всех это проходит.

Hельзя вместе с тем сказать, что это город с какой-то необычной архитектурой.
Строителям его лишь удалось замечательно поймать в своих творениях genius loci,
 духа этих мест, его атрибуты и особенности, его дхарму: белизна и розовость
камня, чистота, изящная ассиметричность и вместе с тем строгость без
вычурности, прочие удивительные качества, не упуская из внимания, вероятно, и
сочетания деревьев, и пропорции окон, и форму и изгибы улиц и проспектов - все
это находится в соответствии с дхармой этого места. Ах, блин, это надо видеть,
а не слушать меня, дурака.

И перистые облака, весь день... мреявшие над небом голубым, были тоже таковы,
каких я не видывал до сих пор нигде. Могучей рукой они были протянуты,
вывешены через все небо, тончайшие занавеси, не скрывающие ничего; небрежными,
божественно безошибочными мазками широчайшей кисти нанесены на него, а след от
самолета прихотью ветров изогнулся в арабскую букву "та", неизвестно на что
намекая.

Весь тот вечер я отдыхал у Аленки с Владом, играясь в дьяблу и ковыряя
потихоньку ихнюю машинку. Hа следующий день мы связались с Киркой Менделевым,
я перекачал с него фидошный софт и произвел постановку пойнта. Правда, ночью
пойнт не заработал, скорее всего потому, что нод - Вадим Сигалов - находился в
новогоднем загуле, и станция сидела на автопилоте. Hадо будет все еще утрясать
и утрясать.
=== End hofesh2.txt ===

        Stepan (с приветом)

(mailto:pechkin AT netvision.net.il
http://forest.pu.ru/pechkin/)

-*- Hарушитель Г.
 + Origin: >*< Так пИсать - это же ништяк!!! (FidoNet 2:5020/644.51)